Сегодня ― возможно, оттого, что весь мир сейчас напряжённо следит за событиями, связанными с мусульманскими странами, ― значительно повысился интерес к арабскому Востоку и, как следствие этого, к арабскому языку. Однако в современной прессе и литературе концепты мусульманской культуры освещаются часто недостаточно верно. И здесь нам есть чему поучиться у начала века двадцатого ― времени, когда не столько политики, сколько поэты, писатели относились к этой теме с огромным, страстным интересом. Особо замечателен пример И. А. Бунина, не просто «увлекавшегося» арабским Востоком, но постигавшего основы мусульманской религии, которая привлекла поэта-исследователя, разумеется, и экзотикой культового обряда, но, прежде всего ― самим духом веры, глубоко укорененной в культуре Востока.
Надо сказать, что поэт был широко начитан в данной сфере (известно, что Бунин любил читать Коран в переводе  на русский язык, «Тезкират» Саʻади и др.); кроме того, он лично путешествовал по арабскому Востоку и был знаком с традициями различных школ суфизма , интересовался духовно-психическими практиками дервишей турецких суфийских орденов Джелветти и Мевлеви (знаменитые «крутящиеся дервиши»). Всё это оказало существенное влияние на мировоззрение поэта, недаром же наши современники называют его «главным “мусульманином” русской поэзии» .
Причины, побудившие Бунина обратиться в своём творчестве к арабскому востоку, возможно, были порождены кризисом, охватившим в начале двадцатого века и философию, и религию, и эстетику, и политику в его родной стране, в Европе и, шире, во всем европоцентристском мире. По Бунину, главной причиной такого кризиса стала главная беда западного человека ― безверие. Бунин размышляет о причинах исчезновения древних цивилизаций, о которых хранят память руины Востока, он задумывается не просто о смерти человека, но и о причинах крушения созданных им миров. В прошлом, в истории народов, их религий, культур ищет поэт ответы на вопросы кризиса современности и пути его преодоления. И вывод его таков: именно потеря внутреннего стержня, потеря духа способствует гибели цивилизации.
Здесь важно понимать, что дело даже не только в том, что мировоззрению поэта близки идеи ислама. Бунин словно стоит над какой-либо религией или философской традицией: он видит самую суть общечеловеческих духовных устремлений, его мысль уносится далеко за пределы представлений обыденного человека о смысле бытия. Поэт чувствует нечто единое, лежащее в основе всего мира и всего человечества. Именно эту мысль он и отстаивает на протяжении своих духовных исканий, откристаллизовавшихся в его поэзию.
Одна из важнейших особенностей бунинского письма состоит в умении поэта отображать мир Востока изнутри: автор мысленно становится на позиции её представителя, вживаясь в иную культуру. Стихотворения Бунина на мусульманские темы опираются на коранические истории (так, стихотворение «Авраам» ― перефраз 76-79 айатов из 6-й суры Корана), арабские легенды («За измену» и др.), восточные мотивы ― такие, как, например, суфийская притча о розе и соловье; кроме того, в них широко используется специальная мусульманская терминология. Бунин не только вставляет в стихотворения религиозные формулы: «Во имя Бога и пророка», «Нет в мире Бога, кроме Бога» и др. Многие арабские слова в стихотворных текстах часто приводятся автором без перевода на русский язык.  Мусульманскую терминологию Бунин передаёт с помощью приёма транслитерации и не только, порою восточные слова прописываются им с точностью до звука, автор пытается  донести до читателя подлинное арабское или турецкое, персидское произношение (Элиф. Лям. Мим; Аль-Кадр; Ихрам, Джиннат, Сакар, Ислам, Эблис, Мухаммад, муэдзин и др.). И это придаёт фонетическому звучанию характерную терпкость, а повествованию в целом какую-то особую, коренную достоверность.
Так, в стихотворении «Птица»  (1903 – 1906г.) Бунин мастерски обыгрывает арабское кораническое понятие ТАИР, которое переводит на русский язык словом «птица», и использует ещё одно арабское слово ― ХАМСИН, оставляя, однако, его без перевода.
Слово طائر  [ТАИР] действительно буквально переводится как «птица», но у него есть и другое значение ― «судьба». Игра значениями одного и того же слова ― излюбленный приём суфийских поэтов, особенно тех, кто писал на арабском языке, специфика которого позволяет одним словом обозначать совершенно разные понятия , ―  в данном случае «птица» и «судьба», становящиеся в арабской поэтической технике синонимами ― повсеместно распространённым символом. Достаточно вспомнить знаменитую эпическую поэму Аттара «Беседа птиц»: название её содержит аллюзию на коранический образ царя Соломона, способного беседовать с «птицей души» на тайном языке. Другой пример: в книге «Мир исламского мистицизма» А. Шиммель пишет, что уравнение «птица = душа» известно всему свету; оно обнаруживается во множестве примитивных религий, и кое-где даже дожило до наших дней. Так, в Турции до сих пор можно услышать выражение джан кушу учту, «птица его души улетела», означающее, что кто-то умер . Персидская поэзия также переполнена подобными образцами. Они встречаются, в частности, у Авиценны, Газзали, Руми.
Поскольку Бунин увлекался суфийской поэзией, в частности Саʻади, формула «птица-душа» стала и его поэтическим приёмом. Уже в самом названии поэт использует двояко значимое слово птица, и не случайно он избирает эпиграфом 13-й айат 17-й суры  Корана, «Израэлиты»: «Мы привязали к шее каждого его птиц». В переводе А. Садецкого: «И сделали Мы так, что ТАИР [деяния каждого человека] висят на шее его». И там же даётся весьма важная сноска (№ 1417), основанная на многих комментариях к Священной Книге: «Слово طائر [ТАИР] обозначает деяния человека, которые висят на его шее подобно ожерелью. Почему это слово обрело такое значение, станет ясно, если вспомнить о суеверии арабов. У них было принято предсказывать добро и зло по полёту птиц: они смотрели, взлетает ли птица сама или же взлетает из-за того, что кто-то её вспугнул; летит она вправо или влево, прямо, вверх. В зависимости от этих признаков предполагаемый поступок должен был привести к добру или к неудаче ― вот почему слово приобрело смысл «добрые и злые деяния». В цитируемом айате изложен принцип, согласно которому всякий поступок чреват последствиями. <…> В день же Воскресения последствия поступков предстанут перед человеком в виде широко раскрытой книги. Каждое деяние человека, таким образом, сохраняется, записывается ― так составляется книга деяний человека. Слова о том, что деяния висят на шее человека, означают, что поступок неотделим от следствия ― тем самым утверждается закон причинно-следственной связи» .
Уже в самой первой строфе Бунин обобщает философский смысл понятия ТАИР. Судьбой, по исламу, наделён каждый человек. Именно в связи с этим поэт пишет в стихотворении: «На всех на вас ― на каждой багрянице, / На каждом пыльном рубище раба – / Есть амулет, подобный вещей птице, /  Есть тайный знак, и этот знак ― Судьба».
Можно обратить внимание на то, что «багряница», исторически, ― слово, означающее мантию багряного цвета, надевающуюся в торжественных случаях в качестве символа верховной власти . Однако  в стихотворении вряд ли имеется в виду именно это значение; скорее всего, «багряница» означает здесь одежду богатых: поэт противопоставляет образы богатого человека и  бедного: «На каждом пыльном рубище раба». Кроме того, «пыльное рубище раба», согласно суфийской традиции, является олицетворением одежды особо верующего ― аскета: семантика слова «рубище», с одной стороны, указывает на ветхую одежду бедного человека, с другой ― на одежду «нищих духом», блаженных Бога, которые отказались от жизненных благ и удовольствий, находя благо и радость лишь в Нём одном.
 «Вещая птица» – символ предвидения – всем им уже предсказала судьбу, только знак этот содержится в тайне. За словом «тайна» здесь, по нашему предположению, кроется понятие, над которым Бунин размышлял всю жизнь – смерть. К этому выводу приводят нас не только ключевое слово (птица ― Судьба) и вышеописанные символы, но и, казалось бы, простое слово «амулет». Известно, что амулет – предмет, который носят суеверные люди как магическое средство от болезней, несчастья и т. п. В семантике слова пусть не прямо, а косвенно, присутствует страх смерти. Чтобы убедиться в этом, проведём параллель с Кораном. ТАИР упоминается на протяжении всей Священной Книги; упоминание напрямую связано с проповедью Моисея фараонову народу, которая, как известно, выявила неверие последних, за что им и были ниспосланы кары Господни. Об этом, к примеру, говорит сура (7) «Возвышенности» (аяты 130, 131, 133): «<…> Но когда выпало им добро, говорили они: «Так и должно для нас», а когда постигало их зло, приписывали они это злой доле Моисея и тех, кто был с ним. Воистину, ТАИР их [злая судьба их] ― только от Аллаха, но большинство из них не ведают. И ниспослали Мы на них широко простирающуюся смерть – и саранчу, и вшей, и жаб, и кровь – ясные знамения…» . Цитируемые айаты ― разгадка к следующим «ребусам» Бунина: «От древности, когда Он путь свой начал, /…Он, проходя, свои следы означил / Зловещей белизною черепов». «Зловещая белизна черепов» ― и есть образ, указывающий на вышеупомянутые казни Бога.
Ощущение смерти ещё более подчёркивается в 3-й строфе стихотворения, где главенствующую роль выполняет слово «хамсин». Слово خمسين  [ХаМСИН] означает «ветер», и не просто ветер, а такой, который в арабских странах определяют как южный, сухой, сопровождающийся удушливым зноем, приносящий сухую горячую пыль пустыни. Теперь понятно, почему Бунин использует именно слово «хамсин», содержащее множество значений, а не русское «ветер». Кроме того, это нужно ему ещё, чтобы подчеркнуть, что речь идет о временах древних. Начало второй строфы: «От древности, когда он путь свой начал…»; и далее поэт развивает данную тему «Он совершал его среди гробов: / Он, проходя, свои следы означил / Зловещей белизною черепов».
 «Зловещая белизна черепов» — устрашающий образ смерти, сопоставимый с образом удушливого зноя, горячей пыли, эпитет, насыщенный смыслами, подобными тем, которые заключены в семантике арабского слова «хамсин». Всё содержание первых двух строф обобщается этим словом, начинающим третью строфу: «Хамсин на них горячей мглою дует, / Песок, струясь, бежит по их костям», ― словно давая понять, что после жизни нет никакой надежды на спасение, и что хамсин ― ветер с той стороны, ветер смерти.
Интересный приём находим и в рифмовках. На первый взгляд ничего особенного: 5-и стопный ямб, чередование «женских» и «мужских» рифм. Но зарифмованные слова имеют особую направленность. Рифмы 1-й строфы оканчиваются на гласный звук: багрянице ― птице; раба ― судьба. Во 2-й уже на согласный звук: начал ― означил; гробов ― черепов. А в 3-й мало того, что ударный звук [у] (нередко ассоциирующий с гулом), так ещё и сонорные гласные использованы в последней рифмовке: костям ― ям. Они звучат как мантры в буддизме, слышится долгий вибрирующий «носовой» [м] ― словно чей-то потусторонний стон.
Тема данного лирического произведения (смерть ― судьба каждого) тонко очерчивается в словах начала и конца строф, занимая одну из так называемых «сильных позиций» стихотворения: «На всех <…> ― <…> Судьба / От древности <…> – <…> черепов / Хамсин<…> ― <…> могильных ям / На всех <…> ― <…> могильных ям».
Таким образом, невозможно не поражаться мастерству поэтического слова Бунина! Поэту свойствен удивительно точный набор слов, искусно расположенных в стихотворении. Так, ключевое слово «Судьба» (написано с заглавной буквы, что уже подчёркивает, что речь идёт о чём-то масштабном и даже божественном ― поскольку стихотворение имеет религиозный оттенок; отсюда понятно, что основное ударение автор ставит на него) помещено в сильной позиции стихотворения ― в конце строфы и является зарифмованным. К этому слову поэт приращивает смыслы: «амулет», «тайный знак». А на протяжении всего стихотворения данное понятие раскрывается и в других значениях. Слово в стихотворении как бы «расшифровывается», кто она такая, «Судьба» ― что она такое. Это «гробы», «черепа», «мгла», «кости», «могильные ямы», ― то есть символы смерти. Смерть есть тайна («тайный знак», «судьба»).
Эта «тайна», так и не разгаданная человеком, послужила темой ещё одного стихотворения ― «Тайна», часто печатающегося рядом с «Птицей», после или перед ней.
Стихотворение «Тайна», возможно,  названо так вследствие того, что автор указывает на кораническую загадку трёх букв: Элиф. Лам. Мим. По поводу этих букв в мусульманском мире давно идёт полемика.
 الف ، لام، ميم  [ ЭЛиФ, ЛьАМ, МИМ] начинают 2-ю, 29-ю, 30-ю, 31-ю главы Корана. Буквы (одна буква или сочетание двух, трёх, четырёх букв) стоят в начале 29-и сур Корана. Значение этих букв утеряно, потому они называются «тёмными» или «иносказательными». Поэт так и  пишет в стихотворении, вкладывая эту мысль в речь одного из лирических героев (погибающего в бою сирийца): «Элиф, Лам, Мим? Но эти знаки /Темны, как путь в загробном мраке <…>». Мусульмане считают, что в них скрыты великие тайны, известные лишь пророку и ангелам. Эти буквы Бунин вынес в эпиграф. Об их тайне он пишет, воспевая историю с Ангелом Смерти, пришедшего на поле битвы за погибающим сирийцем. «Три буквы» были высечены на клинке архангела. Кажется, ещё одно духовное усилие ― и их тайный смысл, всеобщий смысл бытия прояснится. Но смертному не дано перейти предел: разгадка связана с Богом. Умирая, сириец спрашивает об этой надписи архангела («<…> скажи, каким девизом твой клинок украшен?»), на что тот отвечает: «Девиз мой страшен. Он ― тайна тайн: Элиф. Лам. Мим».
О «тайне» говорит также 6-я строчка 3-й строфы: «Сильнее тайны - силы нет». И как раз перед этим Бунин вкладывает в уста архангела мусульманскую формулу: «Нет в мире бога кроме бога», сопрягая её с той самой «тайной тайн».
لا اله الى الله [ЛЯ ИЛЯХа ИЛЛЯ  ЛЛАХ] ― «Нет в мире бога, кроме Бога» ― первый столп ислама. И эту формулу погибший в бою сириец опрометчиво забывает в рассуждениях о тайне «трёх букв», считая, что скрыл её пророк Мухаммад («Сокрыл их тайну Мохаммед»), а не Бог. Но архангел вовремя предостерегает его: «Молчи, молчи <…> Нет в мире бога, кроме Бога» и делает своё дело: «<…> Сильнее тайны — силы нет»  / Сказал, коснулся ятаганом / Чела под шелковым тюрбаном, / Окинул жаркий Атмейдан / Ленивым взглядом хищной птицы / И тихо синие ресницы / Опять склонил на ятаган».
Опять встретилось слово «птица», которое снова неоднозначно трактуется  Буниным. Птица ― не только образ архангела,  но и «рок», «судьба» и даже сама «смерть». Подтверждением тому послужат также строки 2-о катрена: «Прочти, слуга небес и рока,/ Свой бранный клич <…>».
 «Соседство» этих стихотворений ещё раз подчёркивает, что любой цивилизации, какой бы могучей и уверенной в своей незыблемости она ни была, наступает конец, разрушение ждёт всё. Эта мысль является сквозной не только для «мусульманских» стихотворений поэта, но и для всех его произведений о Востоке; более того, она прослеживается во всём его творчестве. Конец любого пути ― смерть. Бессмертен только Бог. Его, Единственного, Того, Кто задумал все цепи событий и их исход («свои следы означил <…> среди могильных ям» ), Бунин противопоставляет ей.

Ирина Таирова