Если внимательно вглядеться огромное многообразие произведений исламского искусства, созданного за очень долгое время и па обширных про­странствах, то возникает вопрос об источнике принципов, объединяющих его. В чем источник этого искусства и какова природа объединяющего его принци­па, блистательные проявления которого едва ли можно отрицать? В огромном ли дворе Делийской мечети или мечети Карауин в Фесе человек чувствует, что находится в одной и той же художественной'и духовной вселенной, несмотря на локальные вариации материала, техники строительства и прочего. Сотворе­ние этой художественной вселенной с ее особым гением, отчетливыми харак­теристиками и единообразием форм за различиями культурного, географи­ческого или временного порядка предполагает наличие некоей причины, ибо следствие такого колоссального масштаба не может быть результатом простой случайности или сопряжения малосущественных исторических факторов.

Можно заполнить целую библиотеку книгами почти па всех европейских языках, к которым теперь добавились языки не только стран ислама, но так­же китайский и японский, где рассматриваются история, облик и материаль­ные характеристики этого искусства. Однако в этих книгах редко ставится фундаментальный вопрос об источнике этого надличностного и священного искусства¹. Сейчас хорошо известно, как в ранней мусульманской архитек­туре воспроизводились сасанидские и византийские строительные приемы и модели, как копировалась римская техника городского планирования или как переняли сасанидскую музыку музыканты двора Аббасидов. Однако ре­шение проблем связей через века и культурные границы, хоть и представ­ляющее интерес с точки зрения истории искусства, истоков исламского ис­кусства и раскрывает, ибо оно — как любое священное искусство² — есть не просто использование материалов, а то, что сделала с этим материалом дан­ная религиозная целокупность.

Никому не придет в голову поставить знак равенства между византийской церковью в Греции и греческим храмом, даже если для постройки церкви бы­ли употреблены камни, взятые из храма. Эти камни превратились в частицы сооружения, которое относится к религиозной вселенной, весьма отличной от древнегреческой. Точно так же мечеть Омейядов в Дамаске наполнена ду­ховной средой, которая может быть только исламской — независимо от ис­торического прошлого этого строения³.

Следовательно, вопрос об истоке исламского искусства и о природе сил и принципов, которые вызвали его к жизни, должен быть связан  с  самим мировоззрением ислама и исламским откровением, прямым излучением  которого является священное искусство ислама, а через него и все мусульманское искусство вообще.

Более того, причинно-следственная связь между откровением ислама и ис­ламским искусством подтверждается органическим согласием между ним и исламским богопочитанием, созерцанием Бога как оно рекомендовано Ко­раном и созерцательной природой искусства - постоянной мыслью о Боге (зикраллах), которая есть конечная цель всего исламского богопочитания,— и ролью шшетического и звукового искусства в жизни отдельного мусульма­нина и мусульманской общины (алъ-умма) в целом. Не могло бы это искусст­во выполнять такую духов1гую функцию, не будь оно глубиннейшим образом соотнесено с формой и содержанием исламского откровения.

Признавая наличие, этой связи, иные могут искать исток исламского искус­ства в социо-политической реальности, созданной исламом. Это чисто сов­ременная и неисламская точка зрения, пусть даже воспринятая некоторыми мусульманами, ибо означает она поиск внутреннего в наружном, низведение священного искусства и сто духовной мощи до чисто внешних, социальных, а у историков-марксистов — экономических условий. Ее легко опровергнуть с позиции исламской метафизики и богословия, которые видят начало всех форм в Боге, ибо Он Всеведущ, а потому сущности или же формы всего су-щего¹' реально присутствуют в Божественном интеллекте. Исламская мысль не допускает сведения высшего к низшему, интеллектуального к телесному  или сакрального к мирскому. Но даже с неисламской точки зрения, сама природа исламского искусства, научных дисциплин и духовного осмысления, необходимых для его создания, делает очевидным для непредубежденного наблюдателя–незашоренного всевозможными идеологиями, позиционирующими себя в виде всеобъемлющих мировоззрений, которые нынче заме­нили традиционные религии,— что связь исламского искусства с исламским откровением не может быть просто плодом социо-политических перемен, вызванных исламом'. Ответ следует искать в самой исламской религии.

Ислам состоит из Закона (аль-Шари'а), духовного пути (аль-Тарика) и Ис­тины (аль-Хакика), которая и есть источник как Закона, так и Пути⁶. Ислам также включает в себя множество научных дисциплин правоведческого, бо­гословского, философского и эзотерического характера, связанных с этими базовыми измерениями. Анализируя ислам в этой перспективе, понимаешь, что исламское искусство не может уходить корнями в Божественный Закон, определяющий взаимоотношения между Богом, человеком и обществом на уровне действия. Божественный Закон играет огромную роль, создавая фон и среду' для исламского искусства, вводя определенные ограничения на одни формы искусства и поощряя другие. Однако, по сути, Божественный Закон указывает мусульманам, как им действовать, а не как творить. В искусстве роль Закона, помимо создания общего социального фона, заключается в формировании души художника путем взращивания в ней определенных отношений и добродетелей, основанных на Коране, пророческих хадисах и сунне⁷.Но Закон не служит руководством для создания такого священного искусства, как исламское.

Не обнаружить источник исламского искусства и в таких науках, как пра­воведение и богословие, тесно связанных с Божественным Законом и с воп­росами определения и охранения догматов исламской веры. Отдельные богословы, например аль-Газзали, могли писать о прекрасном. Авторитет­ный правовед Баха' ад-Дин аль-Амили даже разбивал прекрасные сады, но в трактатах но богословию (калам) или правоведению (фикх) не принято касаться вопросов исламского искусства или эстетики8. Более того, многие из величайших шедевров исламского искусства были созданы до того, как произошла окончательная кодификация этих паук и их признание в каче­стве высших авторитетов.

А потому источник исламского искусства нужно искать во внутреннем измерении ислама(батин), заключенном в Пути и озаренном Истиной. Более того, это внутреннее измерение неразрывно связано с исламской духовностью. Термин «духовность» в мусульманских языках передается либо словом рух, которое означает «дух», либо словом ма'на, означаю­щим смысл»9.  И в том, и в другом случае сами термины подразумевают обращенность вовнутрь и сосредоточенность на внутреннем. Вот в этом внутреннем измерении исламской традиции и нужно искать источник исламского искусства и той мощи, которая веками созидала, поддерживала и наделяла его поразительной гармонией и упоительной обращенностью к душе, свойственными ему.

Два источника исламской духовности — это Коран в его внутренней ре­альности и сакраментальном присутствии и сама субстанция души Пророка, которая продолжает незримо бытовать в исламском мире, не только в хади­сах и сунне, но, неосязаемым образом, в сердцах, искавших и ищущих Бога, да и в самом воздухе, которым дышали и дышат взывающие к Его Благосло­венному Имени. Источник исламского искусства надо искать во внутренних реальностях (хака'ик) Корана, которые также являются и основополагаю­щими реальностями космоса, и в духовной реальности Сущности Пророка, из которой исходит «Мухаммадова благодать» (алъ-барака аль-мухаммадийя).

Коран несет в себе доктрину  Единства, Пророк — проявление этого Един­ства во множественни и доказательство этого Единства в Божьем творе­нии. Ибо кто мог бы свидетельствовать, что Ла илаха илла'Ллах (нет боже­ства, кроме Бога), если бы не было Мухаммад расул Aллax (Мухаммад по­сланец Бога)^10.  Во всем, чего коснулась и касается барака Мухаммада, и надо искать исток творящего акта, который сделал возможным священное искус­ство ислама, ибо лишь силой этой барака могли кристаллизоваться в мире формы, времени и пространства те реальности, которые содержатся во внут­реннем пространстве Корана. Надо ли удивляться тому, что великие творцы исламского искусства всегда выказывали особую любовь и преданность Про­року, а шииты — Пророку и его семье; что как сунниты, так и шииты считают Али, который более других Сподвижников представляет внутреннее измере­ние исламской доктрины, основоположником многих базовых форм искус­ства, например каллиграфии, а также покровителем всех художественных гильдий (аснаф и футувват). Нет способа лучше продемонстрировать сто­роннему наблюдателю связь исламского искусства с внутренним измерением ислама, чем указанием на роль Али как в гильдиях мастеров-творцов ислам­ского искусства, так и в суфийских орденах, ставших главными хранителями эзотерических учений ислама.

Без двух источников и родников — Корана и  барака Пророка —не бы­ло бы исламского искусства. Искусство ислама есть исламское искусство не только в силу того, что ею создали мусульмане, а потому что оно исходит из исламского откровения, так же как Божественный Закон и Путь. Это ис­кусство кристаллизует в мире форм внутренние реальности исламского от­кровения и, исходя из внутреннего измерения ислама, направляет человека внутрь Божественного Откровения. Исламское искусство — плод исламской духовности, с точки зрения своего генезиса, и представляет собой дополне­ние, опору и поддержку для духовной жизни с точки зрения реализации или возвращения к Истоку.

Исламское искусство есть результат проявления Единства в плоскости множественности. Оно блистательно выражает Единство Божественно­го Принципа, зависимость всего многообразия от Единого, эфемерность мира и позитивные качества космического существования или творения, о котором Бог говорит в Коране: «Владыка наш! Ты не напрасно сотворил все это' (3:191). Это искусство делает архетипические реальности явными в физическом мире, непосредственно воспринимаемом нашими чувствами, служа, таким образом, лестницей, по которой душа поднимается от зримо­го и слышимого в Незримое, которое есть и Тишина, трансцендирующая все звуки.

Исламское искусство берет начало непосредственно из исламской духов­ности, в то же время формируясь под воздействием особых .характеристик носителя или сосуда коранического откровения: семитского кочевого мира, чьи позитивные аспекты универсализировал ислам¹¹. Однако связь искус­ства с формой исламского откровения отнюдь не умаляет той истины, что источник этого искусства заключен во внутреннем содержании и духовном измерении ислама. Те, кто на протяжении столетий создавали произведе­ния исламского искусства, творили либо благодаря своей способности по­лучить видение архетипического мира средствами, даваемыми исламским откровением, в особенности барака Мухаммада, либо благодаря тому, что прошли обучение у испытавших это видение. Ибо надличностный характер исламского искусства не мог появиться па свет чисто индивидуальным вдох­новением или творческим порывом. Универсальное создается только Уни­версальным. Если исламское искусство открывает путь во внутренние глуби исламской традиции, то причина здесь в том, что оно само есть послание оттуда, адресованное тем, кто способен уловить его освобождающий смысл, а также творить климат мира и равновесия для всего общества, в согласии с природой ислама, создавать среду, постоянно напоминающую о Боге. Раз­ве не говорится в Коране: 'Куда бы вы ни обратились, повсюду Лик Бога» (11:109)?

Исламское  искусство  опирается па знание, которое само имеет духовный характер и которое традиционные мастера исламского искусства называ­лихикма — мудрость12. Поскольку  в исламской традиции с ее духовностью гностического склада интеллектуальность и духовность неразделимы — они есть ипостаси единой реальности, то хикма, на которой основано исламское искусство, есть не что иное, как интеллектуальный аспект исламской духов­ности. Максима св. Фомы — are sine scientia nihil — очевиднейшим образом касается исламского искусства. Это искусство опирается на науку о внутрен­ней природе, занимающейся не наружным видом объектов, а их внутренней реальностью. При помощи этой науки и силой барака Мухаммада исламское искусство делает явленными в наружной плоскости телесного существования реальности вещей, которые находятся в «Незримой сокровищнице» (хаза'ин аль-гаиб). Вид портала такого здания, как Шахская мечеть с его невероятными геометрическими и растительными орнаментами, доказывает эту ис­тину, ибо взираешь на мир, постижимый лишь разумом в мире чувственных форм; так же как слушая традиционную персидскую или арабскую музыку, слышишь ту предвечную мелодию, которая завораживала душу до краткого эпизода се земного путешествия. Интеллектуальный характер исламского искусства неоспорим, но это плод не рационализма, а интеллектуального видения архетипов земного мира, видения, ставшего возможным благодаря исламской духовности и благодати, исходящей из исламской традиции. Ис­ламское искусство не имитирует наружные формы природы, по отображает их принципы. Оно опирается на науку, которая не является плодом логиче­ских умозаключений или эмпиризма, а есть scientia sacra, постигаемая лишь посредством методов, предлагаемых традицией. Не случайно, что всегда и повсеместно исламское искусство поднималось до вершин креативности и совершенства при наличии мощного, живого, интеллектуального — а зна­чит и духовного — тока исламской традиции. И напротив– эта причинно-следственная связь дает основания понять, отчего при венком упадке или потускнении духовного измерения ислама снижается качество исламского искусства. Если говорить о современном мире, то исламское искусство само было разрушено в нем до той же степени, до какой оказались в небрежении духовность и интеллектуальность, дающие ему жизненную силу.

По определенным эпохам исламской истории существуют  письменные источники, подтверждающие и доказывающие связь исламской духовности и интеллектуальности, с одной стороны, и искусства — с другой. Вместе с тем, в ряде случаев устная традиция не оставила нам прямых письменных доказа­тельств, которые позволили бы детально исследовать эту связь как бы извне.

Примером первого может служить сефевидская Персия — один из са­мых ярких творческих периодов исламского искусства, равно как и исламской метафизики и философии. Внимательное изучение концепции мира воображения — или, скорее, воображенного мира (алам аль-хаял)¹³ по тру­дам такого мастера, как Садр ад-Дин Ширази14 , показывает корреляцию ме­тафизических и космологических доктрин с искусством того времени — не только миниатюрной живописи, на которой мы еще остановимся в этой кни­ге, но также поэзии, музыки и даже ландшафтной архитектуры¹⁵.

Эта связь говорит не об отходе от нормы — это случайный пример общего принципа, который позволяет понять эту базовую корреляцию даже в дру­гих случаях, когда отсутствуют подробные формулировки интеллектуальных принципов. Если в исламском искусстве возникают новые фазы или периоды, то, в свете этой связи, их надо рассматривать не как изменение в ислам­ской духовности, но как неизменное использование принципов живой тра­диции в различных обстоятельствах и условиях.

Проиллюстрировать непосредственную связь исламского искусства и ду­ховности можно на примере исполнительских форм искусства. В силу при­роды ислама, которая исключает драматическую напряженность между Не­бом и землей или героическую жертву и спасение через божественное за­ступничество, а также в силу не-мифологического характера этой религии в исламе не получил развития сакральный и религиозный театр того типа, что существовал в древней Греции, Индии или даже в средневековой Европе. Тем не менее, элементы страсти и драмы в определенной степени все же вошли в исламскую перспективу и стали частью исламской духовности — в шиизме возникло искусство религиозного театра, та'зия, достигшее большой изысканности в Персии времен Сефевидов и Каджаров  и в Индии эпохи Ве­ликих Моголов и позднее¹⁶.

Возникновение этой формы искусства, хоть и не занимающей централь­ное место в исламе, и вообще не относящейся к священному искусству, ибо, строго говоря, этот театр представляет собой религиозное искусство17, тем не менее, свидетельствует о связи исламской духовности не только с вели­кими формами искусства, такими как каллиграфия или архитектура, но и с более специфическими и ограниченными его проявлениями; шиитская мис­терия или та'зия непосредственно выражает чувство трагического, присущее шиитам.

Конечно, исламская духовность связана с исламским искусством и через обрядовость как способ формирования умов и душ мусульман, в том числе художников и ремесленников. Ежедневные молитвы регулярно прерывают течение суток и систематически освобождают душу от пустых мечтаний. Бли­зость к девственной природе, которая есть изначальная мечеть, лишь копи­руемая мечетями исламских городов и деревень, настойчивые ссылки Кора­на на эсхатологические реальности и на недолговечность мира, постоянное повторение коранических фраз, которые перестраивают душу мусульманина r мозаику духовных состояний, подчеркивание величия Бога, исключающее саму мысль о прометейском гуманизме любого типа, и множество других факторов, относящихся к особому гению ислама, сформировали и продол­жают формировать ум и душу каждого мусульманина. В обучении и воспита­нии человека как homo islamicus — одновременно раба Бога и Его наместни­ка (абдалах и халифаталлах в терминологии ислама) исламская духовность повлияла па исламское искусство непосредственно через внушение опреде­ленных позиций и исключение других возможностей в умах и душах созда­телей этого искусства. Если человек, взращенный в традициях ислама, на­ходит титанические скульптуры Микеланджело давящими, а церкви в стиле рококо удушливыми, то причина — в смирении перед Богом, воспитанном в нем исламской духовностью, и ужас перед человеческим самовозвеличением за счет Божественного присутствия. Дело не в том, что мусульманин не спо­собен создавать титаническое или прометейское искусство - современность изобилует примерами обратного, но мусульманин не может сделать это, пока в его душе силен отпечаток исламской духовности.

Только исходящее от Единого может вести обратно к Единому. Если дев­ственная природа служит опорой для напоминания или воскрешения в па­мяти (зикр), то это потому, что ее сотворил Божественный Мастер — одно из Имен Бога: аль-Сани', в буквальном переводе Божественный Мастер или Творец. Точно так же, если исламское искусство может служить подмогой для напоминания о Едином, то причина в том, что хоть оно и создано чело­веком, но изначально исходит из надличностного вдохновения и из хикма, мудрости, идущей, в конечном счете, от Пего. Если духовно одаренный му­сульманин может приходить в экстаз от арабской или персидской поэмы, от песнопения или от созерцания арабской каллиграфии, то это тоже следствие внутренней связи между этими формами искусства и исламской духовно­стью. Исламское искусство не могло бы оказывать такую мощную поддержку исканиям души, не будь у него внутренней связи с исламской духовностью.

Если соотнесенности исламского искусства с исламской духовностью тре­буется некое доказательство извне, то им может служить роль исламского искусства, когда оно помогает человеку входить в «хал» или духовный трапе, который сам по себе есть Небесная благодать, равно как и отношение к этому искусству людей, близких к сердцу исламской духовности. Одной этой связи достаточно, чтобы свести на нет аргументацию тех, кто рассматривает ис­ламское искусство как продукт внешних исторических факторов, не связан­ных с принципами и духовными источниками исламского откровения.

Наконец, говоря о связи исламской духовности и искусства, необходи­мо затронуть вопрос о патронате этого искусства, ибо западные читатели сплошь и рядом воспринимают понятие духовности в контексте дихотомии между священным секулярным, характерной для западной цивилизации.

Иные могут спросить — если существует подобная связь между исламской духовностью и исламским искусством, почему некоторые формы искусства никогда не пользовались поддержкой религиозных властей или «мечети», а только покровительством двора, правящих классов или купечества, обычно отождествляемых в европейской истории со светской властью. Отвечая на этот вопрос, можно сказать, что такого рода дихотомия между религиозным и светским просто не существует в исламе. Так называемые светские власти или их элементы в традиционном исламском обществе всегда обладали та­кой же религиозной значимостью в рамках всеобъемлющего Божественного Закона, что и специфически религиозные элементы. Во-вторых, в вопросе патроната, использования и функции искусства обнаруживается более тон­кая связь, которая зиждется на взаимной дополнительности того, что для краткости можно называть мечетью и дворцом.

Происхождение определенных форм искусства можно отнести к мече­ти — в широком смысле —как центру религиозной деятельности, напри­мер, кораническая псалмодия, сакральная архитектура и каллиграфия, в осо­бенности куфическая, представляющая самый архаический, формальный и религиозно значимый каллиграфический стиль. Есть и другие формы искусства — музыка, поэзия, миниатюра, которые всегда находились под преимущественным патронатом дворца, хотя распространялись во всем об­ществе. Более того, парадоксальным образом первый тип искусства представ­ляет более «мужское» начало, а второй — более «женское». Что касается кал­лиграфии, которая тоже пользовалась покровительством дворца и правящей аристократии, более мягкие и женственные стили ассоциируются скорее с придворным искусством, а более мужественные и геральдические — с ме­четью, исключая те случаи, когда сам дворец патронировал строительство мечетей и других религиозных институтов18.

Есть, однако, и третий элемент, который необходимо принять во вни­мание, ибо только он проливает свет на духовное качество придворного искусства — суфизм. Притом, что суфии были естественным образом свя­заны с мечетью в своей защите шариата — многие из них входили в число 'улама', они были глубоко вовлечены и в политическую власть. Их влияние строилось не на подчинении мирской власти и ее роскошной жизни и не на сложении панегириков власть имущим – они выступали духовными настав­никами тех, у кого была власть, и служили им примером. Хотя некоторые суфийские ордена чуждались светской власти, другие разрешали членам ор­дена занимать даже самые высокие государственные должности¹⁹. В любом случае, суфии оказывали большое влияние на те формы искусства, которые находились под покровительством двора. Чтобы убедиться в этом, доста­точно исследовать религиозные связи многих художников-миниатюристов и музыкантов времен сефевидских, оттоманских и могольских династий. «Женственные» искусства, патронируемые дворами, по природе обраще­ны к внутренней жизни человека и обладают весьма высокими духовными качествами. Эти искусства отличаются очевидными духовными особенностя­ми, которые могли появиться в них только под прямым влиянием исламского эзотеризма. благодаря своей внутренней взаимодополнительности и мечеть, и дворец вносили вклад в создание форм исламского искусства, которые по природе дополняют¹ одна другую, подчас же сочетаются в некоторых творе­ниях, например, в дворцовых мечетях, иные из которых входят в чисто ше­девров исламского искусства.

Чем глубже проникновение в смысл исламского искусства, тем яснее глубиннейшая связь его и исламской духовности. Созданное ли под покрови­тельством мечети или дворца, ставшее достоянием богослова, правителя, торговца или простолюдина, традиционное исламское искусство рождено вдохновением, изначально исходящим из благодати Пророка, при помощи хикма, мудрости, содержащейся во внутреннем измерении Благородного Корана. Полностью понять смысл исламского искусства — значит прийти к осознанию того, что оно есть один из аспектов исламского откровения, ни­схождение Божественных Реальностей (хака'ик) па уровень материальной явленное™, дабы нести человека на крылах освобождающей красоты к его изначальному пребыванию у предвечного Престола.

Хосейн Наср,

доктор философских наук, преподаватель Университета Дж.Вашингтона,США